В френдленте очередной переполох: товарищ Валяев (если я правильно помню фамилию), нашел законопроект, внесенный Кабардино-Балкарией, об ужесточении правил признания организации экстремисцкой. Да, действительно, есть такой. Действительно, предусматривает такое признание без решения суда. Правда, в пояснительной записке говорится еще и про изменения в статью 282.2, проекта которых еще, вроде бы, не внесено (по крайней мере, я не видел).
Но. Если поискать поиском, то обнаруживается еще один проект. Внесенный при царе Горохе, в ноябре 2004 года. Предусматривает он изменения все в тот же закон “О противодействии экстремистской деятельности”. В соответствии с которыми признание каких-либо материалов “экстремистскими” может осуществляться не только судом по месту нахождения организации, занимающейся их распространением, но и по месту самого этого распространения. Ну, то есть, если мы нашли где-то распространяемую литературу, агитацию и прочие наглядные пособия, то сейчас нам надо для признания их экстремизмом найти организацию, их издавшую, после чего пойти в суд, которому территориально она подсудна, и вот там уже всех убеждать, что злодеи, мол, и надо из тащить и не пущать.
В пояснительной записке говорится, что направлен проект против подрывной литературы, “так как абсолютное большинство экстремистских материалов издается за пределами России”. Но в случае принятия этой байды основной удар придется по Интернету. То есть, любой прокурор любого региона России сможет обратиться в суд для признания экстремистским любого сайта. При этом владелец сайта, разумеется, ничего знать об этом не будет. Учитывая то, как у нас сейчас признают материалы “возбуждающими” и “разжигающими”, а также обмениваются передовым опытом в сфере высоких технологий… ну, в общем, жопа получится большая.
Но самое главное — этот проект, внесенный при царе Горохе, был принят в первом чтении в январе, месяц назад. Делайте выводы.
Правда, может, его еще промурыжат столько же… надеюсь.

http://alex-ponosov.livejournal.com/577.html

Это я, тот самый директор Александр Поносов.
Обратиться к форме живого журнала меня подвигла необходимость исключить из потока информации по моему делу почти все СМИ. Как ни выеживайся перед журналистами, редакторы все равно вырвут из контекста что-нибудь, явно ни к селу, ни к городу, или присочинят такое, что хоть святых выноси. Что нужно многим писакам? Только свежепожаренную сенсацию.

Ну, и в довесок — маленькое формальное нарушение: измененная форма бланка ознакомления с материалами дела. В нынешнем УПК, в отличие от прежнего, бланки процессуальных документов являются частью самого УПК. Изменять их в общем случае нельзя. А здесь бланк был изменен. Теоретически — основание для того, чтобы ходатайствовать о его исключении из дела. Ну, практически, естественно, на это посмотрят сквозь пальцы.

Несколько допросов из дела. Я не цитировал последние листы, на которых только отметки о том, что “с моих слов записано верно”, и т.п. Только содержательную часть. Первых два — как раз по вопросу о том, “использовались ли программы после прокурорской проверки”, свидетели Сальникова и Спешилова.
Причем, сдается мне, что тут — еще один косяк: протоколы допроса датированы двадцатым октября. Но после них в дело подшито постановление о продлении срока следствия до пяти месяцев. Оно датировано семнадцатым октября, но в нем среди проведенных по делу мероприятий написано, что “допрошены сотрудники школы о периоде использования компьютеров”. Мне кажется, что под “сотрудниками школы” как раз и имелись в виду протоколы от 20 октября.
В постановлении указаны поименно допрошенные Поносов, Красносельских и Пугин. Другие “сотрудники школы” — вот как раз эти и есть, других я не нашел. Причем Сальникова и Спешилова поименно в постановлении не указаны: скорее всего, следователь сам еще не знал, кого отловит в школе, и допросит.
То есть, возможно, что на момент подписания постановления никто еще допрошен “о периоде использования компьютеров” не был, потом следователь хотел допросить задним числом, но дату машинально поставил правильную. И подпись еще пропущена на втором протоколе. Такое обычно бывает по запарке: протоколы заполнены от руки, и допрос произведен в кабинете директора школы, то есть, времени вызывать свидетелей в прокуратуру уже не было, и к ним пришлось ехать самому. О причинах подобной спешки можно только догадываться, может, на проверку дело потребовали, или еще чего.
Как менее “криминальный” вариант — ошибка в номере месяца: протоколы датированы “20.10.2006″, может быть, люди допрашивались 20 сентября, а не октября, а следователь неправильно посчитал месяцы.
Ну и еще протоколы допроса предпринимателей, занимавшихся компьютерами, подрядчика и субподрядчика. Последний допрос — вообще утром того дня, когда дело закончено и предъявлено для ознакомления обвиняемому.

К делу приобщены выдержки из школьного устава и должностной инструкции директора школы. Причем даже не полностью: это — все, что там есть. Ну, мне лично сложно увидеть в этих документах обоснование того, что директор, как тот пионер у Задорнова, “в ответе за все”.
Прокуратура здесь применяет логику ответственности за нарушения правил техники безопасности: вот там ответственность зависит от должностной инструкции. То есть, смотрим, на кого она возложена в локальных актах, принятых на самом предприятии, и в зависимости от этого — привлекаем инженера по ТБ. Нет инструкции — привлекаем директора, поскольку ответственность на нем. Но в этом случае все обязанности четко распределены, и обязанность обеспечить безопасные условия труда возложены законом на работодателя. И статья 143 УК, устанавливающая ответственность за несоблюдение ТБ, сформулирована принципиально по другому. Она предусматривает ответственность за нарушение правил охраны труда лицом, на которым лежали обязанности по соблюдению таких правил.
А вот в приведенных ниже документах про софт ничего нет. Для того, чтобы прокуратура оказалась права в данной ситуации, нужен закон, возлагающий на директора школы обязанности по контролю за лицензионностью ПО (а не по абстрактному “соблюдению законов”!), и правила такого контроля, сформулированные в явном виде, с которыми все, обязанные их соблюдать, должны быть ознакомлены под роспись.
Если же применять логику прокуратуры, то получится, что и за совершенное в школе убийство надо наказывать директора школы, если виновный не установлен.
И еще один момент: когда говорят об “ответственности директора за все” часто путают виды ответственности. Например, если в школе кому-то глаз выбьют, то уголовную ответственность будет нести тот, кто выбил. А вот гражданский иск может быть предъявлен и к школе. Но он будет касаться только денежной компенсации.

Мы таки подобрались к гвоздю всей нашей программы: заключению экспертизы. Состоящему большей частью из скриншотов с product id’ами программ. Очень веское доказательство.
Разумеется, при его назначении следователем были поставлены перед экспертом вопросы о том, “кто является правообладателем”, “имеют ли программы признаки контрафактности” и “какой ущерб причинен”. Это все — вопросы, которые решать нужно следственным путем, поскольку они касаются квалификации преступления и вопросов применения права. Эксперт по определению не может туда лезть. А вот “эксперты” по программам отвечать на подобные вопросы не стесняются.
Вдобавок, вот какой интересный момент. С одной стороны, ставя перед экспертизой вопрос о “контрафактности”, следствие неявно предполагает, что для ее определения нужны специальные знания, которые есть только у эксперта. С другой — обвинения в “пиратстве” предъявляются обычным людям, которые не эксперты, и у которых знаний таких нет.
Для “контрафактности” придумали даже специальный эвфемизм: спрашивают не о “контрафактной программе”, а о “признаках контрафактности”. Под которыми понимаются отсутствие бумажек и “оригинального дистрибутива”. Вот и здесь, эксперт наш пишет, что “контрафактность подтверждается отсутствием документов”.
Разумеется, вопрос о дате установки программ не был поставлен вообще. Эксперт сам определил даты установки, решая вопрос о размере ущерба: он считал по курсу доллара на момент установки. И тут выяснилось, что во-первых, даты установки у всех копий Windows XP и Office XP (который в заключении именуется “Office 2002″) — одинаковые. Во-вторых, совпадают не только даты, но и время — с точностью до секунды. В-третьих, датой установки является 20 ноября 2004 года, время у копий Windows — 12 часов 13 минут 42 секунды, у копий Office — 13 часов 24 минуты 36 секунд. Это говорит о том, что жесткие диски копировались с одного, исходного, и сами программы 12 раз не устанавливались. Для настройки нескольких компьютеров за раз это — обычная практика, независимо от того, пиратские программы, или лицензионные. Но следствие этот факт игнорирует, хотя, возможно, документы на программы просто куда-то потерялись по дороге. Компьютеры числятся на балансе управления образования. Работники которого не допрашивались вообще.
Еще один факт, на который следствие не обращает внимания — то, что 20 ноября 2004 года компьютеров в школе еще не было. Поносов утверждает, что они привезены в апреле-мае, учительница информатики — что в июне-июле. Предприниматель Евдокимов — что в конце августа 2005 года. Договор на поставку был заключен в марте, счет-фактура датирована июлем 2005-го. Никаких других сведений о сроках поставки в деле нет, а те, что есть, как мы видим, расходятся. Тем не менее, все эти сроки не противоречат утверждению о том, что софт на компьютеры был установлен еще тогда, когда они были у поставщика. А в обвинительном заключении вообще говорится, что преступная деятельность Поносова началась “с осени 2005 года”.
Но, если это заметить, то придется выделять из дела материалы по факту установки программ неизвестным лицом, и возбуждать еще одно дело, раскрыть которое нереально. Вешать висяк на себя никому не хочется — и на дату никто не обращает внимания. Плюс к этому — в суде может встать, как я уже говорил, вопрос о том, добросовестно ли проверялась версия об установке программ у поставщика и его виновности. То есть, дату эту надо срочно замести под ковер, благо содержательную часть экспертиз обычно не читают, только выводы.
Вдобавок, перед экспертом поставлен вопрос №5 о том, есть ли на дисках кряки или генераторы ключей. Это, разумеется, сделано с прицелом на то, чтобы вменить “использование вредоносных программ”, статью 273. Такая квалификация, вообще-то, незаконна.
Вообще, в этом деле столько косяков, что его проще направить в суд по статье 228 УК РФ (”Незаконные приобретение, хранение, перевозка, изготовление, переработка наркотических средств, психотропных веществ или их аналогов”). Ну, или скурить тихо, и не позориться на всю страну.
Короче, смотрите, картинки красивые какие:

Далее в нашей программе — постановление о производстве выемки (по уму, это надо было делать сразу после возбуждения дела) и ее протокол, а также протокол осмотра системных блоков и постановление о приобщении их к делу в качестве вещдоков (это просто чтобы было видно, что следствие датой установки программ не интересовалось).
Кстати, при вдумчивом чтении протоколов выемки и осмотра компьютеров становится виден большой косяк: во-первых, в протоколе выемки не указано, как упакованы системные блоки. Во-вторых, упаковка в общих чертах описана в протоколе осмотра, однако, не сказано, повреждена она или нет, и имеется ли возможность вскрытия системных блоков без ее повреждения. Зато о каждом компьютере написано аж несколько абзацев, размноженных методом “копипэйеста”.
И хотелось бы еще остановиться на изяществе формулировок протокола осмотра. Мне кажется, что характеристики “относительно новый” и “небольшой” в протоколе следственного действия несколько… эээ… неуместны.

Постановления о возбуждении дел, первого и второго, мы почитали — теперь посмотрим, что с ними было дальше. Сначала они, естественно, были приостановлены, из-за того, что не удалось установить злодеев, повинных смерти в установке пиратских программ. Но потом прокурор следствие возобновил, дав указания во-первых, изъяв жесткие диски, установить дату установки программ, а также то, где в тот момент находились компьютеры, а во-вторых, “решить вопрос об ответственности конечного пользователя”.
Кстати, в качестве обоснования того, что “конечный пользователь” этой ответственности подлежит, при возобновлении дела №601 (до соединения) прокурор Троянов демонстрирует прямо-таки иезуитскую логику. Он отдельно отмечает, что, устанавливая умысел на использование контрафактных программ, надо учесть и то, что руководство школы при проверке было письменно уведомлено об их контрафактности, и обязалось не использовать программы, дав об этом расписку. То есть, сначала прокурорские работники берут расписку о том, чтобы компьютерами не пользовались и ничего с них не удаляли. Потом — забывают о них, оставляя школу в покое на несколько месяцев, а потом — дела возобновляют, и при дальнейшем следствии выясняют еще и то, не пользовался ли кто-нибудь компьютерами после проверки, уже будучи предупрежденным. Этим интересуются на допросах, а затем — отражают в обвинительном заключении. И еще саму эту расписку считают доказательством вины (это тоже из обвинительного). Как вам?
Соответственно, после возобновления следствия несколько свидетелей были допрошены специально для выяснениея вот этого вопроса: использовались ли программы после прокурорской проверки.
Но если с задачей установления “ответственности конечного пользователя” следствие справилось с легкостью, то вот про установление даты установки софта — забыло. В сочетании с хитрым способом заполнения поручения на проверку поставщиков компьютеров, я думаю, здесь может идти речь уже о намеренной “чистке” дела, чтобы вина поставщика не была видна, и дело прошло в суде без осложнений. Это очень распространенная практика, но она не говорит о том, что Поносова кто-то решил специально замуровать в тюрьму. Просто при такой “чистке” доказательства, подтверждающие версию, которую следствие считает основной, всячески выпячиваются и подтверждаются дополнительно. Те же, которые могут сработать против основной версии, наоборот, замалчиваются или дискредитируются путем сбора дополнительных доказательств.
Но те роковые даты все же были определены. О том, как это было сделано, смотрите в следующих сериях нашего долгоиграющего сериала.
А пока в нашей программе — постановления о приостановлении/возобновлении каждого из дел, о соединении их в одно. Из-за того, что дел было два и они соединялись, возникло не совсем верное утверждение о том, что следствие “дважды пыталось закрыть дело”. Нет, в деле два постановления о приостановлении, но они относятся к разным делам, 601 и 604. После соединения оба постановления оказались в одном деле.
Ну и до кучи — злосчастная расписка, а также два постановления о продлении сроков следствия, до 4 и 5 месяцев.
Порядок следования документов друг за другом не совпадает с тем, как они подшиты в дело (впрочем, это может быть верным и для других записей с документами).

“Пакет документов” — это то, что старший следователь Верещагинской прокуратуры Якимов А.А. просит у мелко-мягких. По авторскому замыслу, он должен включать в себя заявление о привлечении к уголовной ответственности, справку об ущербе, “правоустанавливающие документы на данные программы (договора, соглашения)”, и “данные о регистрации юридического лица”. Что имелось в виду под двумя последними пунктами — я могу только предположить. Видимо, “правоустанавливающие документы” — это бумаги, которые должны подтверждать то, что именно мелко-мягкие являются истинными правообладателями программ, а не, скажем, Антон Серго. Этих бумаг в деле так и не обнаружено: правообладателя определял эксперт, в заключении экспертизы. Что, вообще-то, по мнению Верховного суда — нарушение, но об этом позже.
Запрос “пакета документов” — единственное, что товарищ Якимов сделал в ходе своего следствия, которое длилось две недели. Потом дело он приостановил. Об этом — в следующей серии нашей программы, а пока давайте посмотрим на тот самый “пакет”. Вообще-то, сам он “представлен” не был (на это письмо в деле вообще нет никакого ответа), а здесь — документы, на основании которых действует представитель мелко-мягких в регионе.
Это доверенность на английском и русском непосредственно от американского представительства мелко-мягких, апостиль (средство легализации документов одного государства в другом, проще говоря, специальная форма, заполненная компетентным органом. Документ с апостилем считается имеющим юридическую силу в странах, подписавших Гаагскую конвенцию 1961 года), доверенность от гражданки Литвы Иоланты Каминскайте-Пранскевичене, выданную представителю Microsoft в Приволжском федеральном округе Потапову А.В., и, наконец, допрос самого Потапова, из которого мы можем узнать, в частности, об “оригинальной контрамарке”, прилагаемой к ОЕМ-версиям продуктов Microsoft, а также о том, что пиратская операционная система “конфликтует с некоторыми приложениями”. Вдобавок, потерпевший перемежает речь выдержками из закона “Об авторском праве…”, цитируя его весьма близко к тексту.
Правда, мне не совсем понятно, что значит цитата: “авторское право на распространяется на объекты возникает в силу факта его создания”. Этого в законе нет, наверно, какая-то оригинальная авторская трактовка.
Плюс к этому — справочник цен авторства НП ППП. Как мы видим, там указаны только коробочные версии, а ОЕМ и прочие незаслуженно забыты. Однако, заботливо посчитаны по отдельности Word, Excel, Outlook и прочие компоненты Office.

Кстати, судя по всему, бланк запроса на “пакет документов” изготовлен в типографии, а не отпечатан на принтере (посмотрите на рамку вокруг российского герба, нижняя ее часть немного смещена). Если это так, то прокуратура Верещагинского района нарушает Инструкцию по делопроизводству в органах и учреждениях прокуратуры Российской Федерации. Конкретно — пункт 11.3.1: такие бланки должны быть пронумерованы и подлежат обязательному учету.

Поручение в порядке статьи 152 УПК — это такой особый жанр эпистолярного творчества. Следователь пишет в милицию что-нибудь типа “установить лицо, совершившее преступление, и обеспечить его явку ко мне любимому”, а оперативник пишет в ответ: “принятыми мерами информации, представляющей оперативный интерес, получить не удалось”. Это надо в качестве подтверждения того, что информацию действительно пытались получить. Ну, как-то так.
Первое поручение — абстрактного характера: “установить лицо, совершившее преступление”. Второе же — о проверке на причастность к установке программ конкретно поставщиков оборудования.
Здесь вот что меня смущает: то место в деле, на котором находится второе поручение и ответы на него. Это — листы дела начиная с 146-го. Дело это, как известно, было сначала по истечении двух месяцев приостановлено за неустановлением лица, которого, собственно, надо привлечь (вернее, оба дела, 601 и 604).
Потом следствие возобновили, потом порасследовали еще… короче, поручение это подшито в дело вперемешку с сентябрьскими документами. Вдобавок оно очень странно составлено. Обычно на той копии отосланного документа, которая оставлена в деле, пишется дата отправления, для контроля. На первом поручении она есть, а на втором — нет. И в двух ответах из милиции тоже нет даты отправки поручения, там проставлена дата возбуждения дела. Хотя на том экземпляре поручения, который отправляется в милицию, дата будет по-любому. На ответах на первое поручение, как вы можете убедиться, стоит именно дата отправки.
Таким образом, следователь с опером, похоже, пытаются создать у неискушенного читателя впечатление того, что поручение было направлено в милицию чуть ли не в день возбуждения дела №601, и это его просто так подшили не в то место (как правило, материалы дела группируются в хронологическом порядке). Но это невозможно: как следует из самого дела, возбуждено оно было не Старковым, а другим следователем. Старков возбуждал и расследовал сначала дело номер 604, а дело 601 принял к производству только 22 августа 2006 года (докУмент прилагается). Так что, если бы он отправил поручение своевременно, то оно было бы по делу №604, а не 601.
Срок отправки формально не имеет никакого значения, поскольку УПК его не регламентирует. Но по нему можно судить о добросовестности следствия. Ответы на второе поручение датированы 25 и 30 сентября, и, сдается мне, и само оно отправлено именно в сентябре, перед тем, как прокурор продлил срок следствия: именно в такой момент в деле наводится шмон, и туда суются недостающие бумажки.